Успокойся, мистер Чистюля, мы поместим твою фотографию в"Сэтеди ивнинг пост". Цветную. ВТОРОЙ СОЛДАТ...
Здесь она объяснила, что птица вылетела в тот момент, когдаона открыла дверцу, чтобы помешать ей драться с другой птичкой...
see the grandstand too hot, but you could hear them allyelling, deep and terrific on the Pencey side, because practically the wholeschool except me was there, and scrawny and faggy on ..
Смотрите также:
Э. Б. Кузьмина. Приглашение к игре
Уильям Мейкпис Теккерей. Диккенс во Франции
А. Рецкер. Краткая летопись жизни и творчества Чарльза Диккенса
Чарльз Диккенс “Приключения Оливера Твиста”
Рецензия на книгу Ч. Диккенса Приключения Оливера Твиста
Вы читаете «Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим (I-XXIX)», страница 1 (прочитано 0%)
«Dombey and Son (chapter 31-62)», закладка на странице 10 (прочитано 2%)
«Американские заметки», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Барнеби Радж», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Перевод с английского А. В. КРИВЦОВОЙ и ЕВГЕНИЯ ЛАННА
Роман (Главы I-XXIX)
CHARLES DICKENS
THE PERSONAL HISTORY OF DAVID COPPERFIELD
Ch. I-XXIX
1849-1850
Четвертое, пересмотренное издание перевода
ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА*
В предисловии к первому изданию этой книги я говорил, что
чувства,
которые я испытываю, закончив работу, мешают мне отступить от
нее на
достаточно большое расстояние и отнестись к своему труду с
хладнокровием,
какого требуют подобные официальные предварения. Мой интерес к
ней был
настолько свеж и силен, а сердце настолько разрывалось меж
радостью и
скорбью - радостью достижения давно намеченной цели, скорбью
разлуки со
многими спутниками и товарищами, - что я опасался, как бы не
обременить
читателя слишком доверительными сообщениями и касающимися только меня
одного
эмоциями.
Все, что я мог бы сказать о данном повествовании помимо
этого, я
попытался сказать в нем самом.
Возможно, читателю не слишком любопытно будет узнать, как
грустно
откладывать перо, когда двухлетняя работа воображения завершена; или
что
автору чудится, будто он отпускает в сумрачный мир частицу самого
себя,
когда толпа живых существ, созданных силою его ума, навеки уходит
прочь. И
тем не менее мне нечего к этому прибавить; разве только следовало
бы еще
признаться (хотя, пожалуй, это и не столь уж существенно), что
ни один
человек неспособен, читая эту историю, верить в нее больше, чем
верил я,
когда писал ее.
Сказанное выше в такой мере сохраняет свою силу и сегодня,
что мне
остается сделать читателю лишь еще одно доверительное сообщение. Из
всех
моих книг я больше всего люблю эту. Мне легко поверят, если я
скажу, что
отношусь как нежный отец ко всем детям моей фантазии и что никто
и никогда
не любил эту семью так горячо, как люблю ее я. Но есть один ребенок,
который
мне особенно дорог, и, подобно многим нежным отцам, я лелею
его в
глубочайших тайниках своего сердца. Его имя - "Дэвид Копперфилд".
ЖИЗНЬ ДЭВИДА КОППЕРФИЛДА, РАССКАЗАННАЯ ИМ САМИМ
Стану ли я героем повествования о своей собственной жизни,
или это
место займет кто-нибудь другой - должны показать последующие страницы.
Тем временем:
... Можно
подумать, что существует лишь одно всеобщее искусство, которому безразлично,
на каком языке выражаться, нечто вроде субстанции Спинозы, которая
полноценно отражается в каждом из ее атрибутов.
Конечно, в основе всякого художественного призвания можно найти некий
единый, не сформулированный отчетливо выбор. Он уточнится только позднее под
воздействием обстоятельств, полученного образования и взаимодействия с
внешним миром. В одну и ту же эпоху разные виды искусства влияют друг на
друга, они обусловлены одними и теми же факторами общественного развития.
Если критики пытаются вывести абсурдность литературной теории из того, что
она не применима к музыке, они должны сначала доказать, что различные
искусства параллельны. А такого параллелизма просто не существует.
Отличаются не только форма, но и материал: одно дело работать над красками и
звуками, и принципиально другое -- выражаться с помощью слов. Ноты, краски и
формы не являются знаками, они нас не отсылают к чему-то иному.
8
Разумеется, невозможно свести их только к ним самим, поэтому, например,
идея чистого звука является чистейшей абстракцией.
В "Феноменологии восприятия" Мерло-Понти ясно продемонстрировал: не
существует качества или ощущения настолько очищенного, что оно не содержит
значения. Живущий в них отчетливый смысл -- легкая веселость или робкая
грусть -- остается неотрывным от них либо витает вокруг, как марево тумана в
жаркий день. Это цвет или звук. Невозможно отделить яблочно-зеленый цвет от
его терпкой веселости. Разве нельзя просто указать: "терпкая веселость
яблочно-зеленого цвета"? Существует зеленое, существует красное. Это
объекты, вещи, которые существуют сами по себе. Безусловно, можно
договориться считать их условными знаками. Так говорят о языке цветов. Но
если белые розы означают для кого-то "верность", это происходит потому, что
он на время перестает видеть в них розы, его взгляд проникает сквозь них и
различает по ту сторону абстрактную добродетель...
