Постройка, сооруженная из камня, теса и штукатурки,казалось, была стара как мир. Она по пояс купалась в Морели, которая,закругляясь, образует здесь прозрачную заводь...
- И какие же он поставил условия? - Так вот, сэр, он хотел иметь ключ от дома. В этом ничегоудивительного нет...
Стоит мышлению начаться, и оно уже подтачивает. Поначалу роль общества здесь не велика. Червь сидит в сердце человека, там его и нужно искать. Необходимо понять ту..
Смотрите также:
Уильям Мейкпис Теккерей. Диккенс во Франции
Э. Б. Кузьмина. Приглашение к игре
А. Рецкер. Краткая летопись жизни и творчества Чарльза Диккенса
Рецензия на книгу Ч. Диккенса Приключения Оливера Твиста
Чарльз Диккенс “Приключения Оливера Твиста”
Вы читаете «Dombey and Son (chapter 31-62)», страница 2 (прочитано 0%)
Mrs Miff is told, that the new
furniture and alterations in the house cost full five thousand pound if they
cost a penny; and Mrs Miff has heard, upon the best authority, that the lady
hasn't got a sixpence wherewithal to bless herself. Mrs Miff remembers, like
wise, as if it had happened yesterday, the first wife's funeral, and then
the christening, and then the other funeral; and Mrs Miff says, by-the-bye
she'll soap-and-water that 'ere tablet presently, against the company
arrive. Mr Sownds the Beadle, who is sitting in the sun upon the church
steps all this time (and seldom does anything else, except, in cold weather,
sitting by the fire), approves of Mrs Miff's discourse, and asks if Mrs Miff
has heard it said, that the lady is uncommon handsome? The information Mrs
Miff has received, being of this nature, Mr Sownds the Beadle, who, though
orthodox and corpulent, is still an admirer of female beauty, observes, with
unction, yes, he hears she is a spanker - an expression that seems somewhat
forcible to Mrs Miff, or would, from any lips but those of Mr Sownds the
Beadle.
In Mr Dombey's house, at this same time, there is great stir and
bustle, more especially among the women: not one of whom has had a wink of
sleep since four o'clock, and all of whom were fully dressed before six. Mr
Towlinson is an object of greater consideration than usual to the housemaid,
and the cook says at breakfast time that one wedding makes many, which the
housemaid can't believe, and don't think true at all. Mr Towlinson reserves
his sentiments on this question; being rendered something gloomy by the
engagement of a foreigner with whiskers (Mr Towlinson is whiskerless
himself), who has been hired to accompany the happy pair to Paris, and who
is busy packing the new chariot. In respect of this personage, Mr Towlinson
admits, presently, that he never knew of any good that ever come of
foreigners; and being charged by the ladies with prejudice, says, look at
Bonaparte who was at the head of 'em, and see what he was always up to!
Which the housemaid says is very true.
The pastry-cook is hard at work in the funereal room in Brook Street,
and the very tall young men are busy looking on. One of the very tall young
men already smells of sherry, and his eyes have a tendency to become fixed
in his head, and to stare at objects without seeing them. The very tall
young man is conscious of this failing in himself; and informs his comrade
that it's his 'exciseman.' The very tall young man would say excitement, but
his speech is hazy.
The men who play the bells have got scent of the marriage; and the
marrow-bones and cleavers too; and a brass band too.
Тем временем:
... Вас освободят, как только наши самолеты поднимутся в воздух. Павшие духом и ослабевшие телом старики подчинились. Фон Мантойфель закрыл за ними дубовую дверь и задвинул два тяжелых засова. Вошли солдаты с пятилитровой канистрой бензина и положили ее набок возле самой двери. Было ясно, что их заранее проинструктировали. Один из них отвинтил крышку канистры, а другой проложил дорожку из пороха к наружному выходу. Бензин хлынул на каменные плиты пола, какая то часть его затекла под дубовую дверь. Кое что осталось в канистре, но солдат это не смутило. Они покинули монастырь. Фон Мантойфель и Шпац вышли следом за ними и остановились у выхода. Фон Мантойфель чиркнул спичкой и уронил ее на пороховой "фитиль" с таким благостным выражением лица, словно присутствовал на церковной службе. Летное поле находилось всего в двух минутах ходьбы, и к тому времени, когда туда прибыли офицеры СС, солдаты закончили погрузку сундуков в два "Юнкерса 88", стоявших бок о бок на бетонной полосе с уже работающими двигателями. По приказу фон Мантойфеля солдаты побежали вперед и взобрались на борт самолета, стоявшего дальше. Фон Мантойфель и Шпац, несомненно с целью подчеркнуть превосходство офицерского класса, неторопливо продефилировали к ближнему самолету. Через три минуты оба самолета поднялись в воздух. В грабеже, воровстве и разбое, как и во всем другом, тевтонская оперативность была выше всяческих похвал. В глубине головного самолета, за рядами сундуков, прикрепленных к тщательно подготовленным подставкам, сидели фон Мантойфель и Шпац со стаканами в руках. У них был спокойный, умиротворенный вид людей, хорошо сделавших свое дело. Шпац мельком взглянул в окно. Ему не составило труда обнаружить то, что он и рассчитывал обнаружить. В трехстах четырехстах метрах ниже слегка накренившегося крыла самолета яростно пылало огромное здание, освещая окружающую местность, берег и море почти на километр вокруг. Шпац дотронулся до руки своего спутника и показал ему на пожар. Фон Мантойфель бросил в окно безразличный взгляд и тут же отвернулся. Война это ад, заметил он, сделал глоток коньяка, украденного, разумеется, во Франции, и ткнул тростью в ближайший сундук...
